Разговор с легендой. Работа 1-й команды школы 38 (Самара)
Материал из Wiki.
С самого рождения жизнь Людмилы Михайловны Голодяевской уже была легендой… Свой первый вдох она сделала 21 августа 1941 года в фашистском концлагере Димитравас. Здесь оказалась в первые дни войны беременная жена политрука Михаила Уютова, Наталья, мать Людочки. Родилась. Выжила, хотя выжить здесь было ещё большим чудом, чем родиться. Она помнит ад и кошмар концлагерей Димитравас, Майданек, Макиндорф и других мест насилия:  Людочка Уютова  Памятник бывшим малолетним узникам фашистских концлагерей. г. Самара. Парк Победы Мне говорят: « Ну что ты можешь помнить? » Ведь ты была ещё мала. А я хочу неверящим напомнить: Мне мама память сердца отдала… Я помню, где четыре года были, Хоть и была ещё мала. – Людмила Михайловна, вы так много рассказывали нам о том, что пришлось вам испытать в неволе, когда команда нашей школы работала над интернет-проектами "История школы в истории города" и "Памятники истории и культуры в наследство потомкам", во время музейных встреч с бывшими малолетними узниками концлагерей. Настолько глубоко пережили вместе с вами те страшные дни, что даже кажется: это мы видим кошмары по ночам и переживаем страх одиночества. Как забыть униженное и поруганное человеческое достоинство, кровь, выкачанную изуверами?! – Спасибо, ребята, за ваше понимание и сочувствие. Пережито, действительно, много... Нам, детям, вводили лекарственные препараты, испытывая их действие. Эта отрава была похожа на шоколадные конфеты, завернутые в яркие красочные обертки. Когда мне давали конфеты, а я к ним даже не притрагивалась. Съешь такую конфету, и у тебя болит живот или голова, судороги начинаются. Надзирательница строго следила, чтобы мы пережевывали конфету, не позволяла глотать ее сразу или прятать за щеку.Чтобы не раздражать начальство, ребятишки старались не плакать, так как плач и крики приводили эсэсовцев в бешенство. Тогда дети получали оплеухи, и свистела плетка. – Значит, детишки догадывались, что их судьба зависела и от них самих? – Да, мама говорила потом, что лишь благодаря тому, что многие дети отлично понимали, что можно, а что нельзя, они спасли и свою жизнь, и жизнь матерей. Брали кровь у новорожденных. А те ребятишки, которые уже что-то понимали, говорили немецким врачам, что они здоровые. Боялись, что если у них перестанут брать кровь, то отправят в газовую камеру. Помню такой случай: я споткнулась и упала лицом на вилы, повредив кожу у глаза. Потеряла много крови. Плакала молча. Все полотенце было мокрым от слез, мама не успевала лицо утирать, но никто не услышал моего голоса. Стоило только закричать, сразу бы узнали, что со мной случилось. Меня тут же увезли бы в Берлин, в госпиталь. А оттуда дети уже не возвращались. Когда Людочка Уютова вырастет, она напишет стихи «Смерть в концлагере под Люблино». Это память о детстве: Их сгоняли в душный крематорий Оттеснив подальше от дверей. Все смешалось: детским крикам вторил Стон обезумевших матерей. – Людмила Михайловна, в лагере были люди разных национальностей. Как они относились друг к другу? – Мама рассказывала, что была одна нация – “узник”. Все помогали друг к другу. Большую работу вели французские коммунисты. Благодаря им остались в живых многие дети. Однажды под Новый год удалось устроить праздник. Тайком от охраны французские узники пронесли в барак куст какого-то растения – вот такая была «елка». Зато все дети получили по горсточке тыквенных семечек. Большую помощь нашим женщинам оказывали французские коммунисты. Это были очень мужественные люди. И мама мне потом не раз говорила: « Люда, помни, самые хорошие люди на свете — это французы». Большую помощь заключённым детям и их матерям оказывали литовцы. Я вам уже рассказывала о семьях Литвинайтэ и Игнаса Каунаса. Эти люди, рискуя жизнью, как вспоминала моя мама, спасали нас. Может, мы и живы благодаря им. – А когда вас освободили, Людмила Михайловна? – Уставшую в вагонной перегрузке, Откуда–то из адовой земли, Меня, не понимавшую по-русски, В Россию в сорок пятом привезли. На краю деревни Обшаровка у дороги нас ждала толпа земляков - стариков, старух и детей. Они уже знали, что к Агафье приезжает сестра с дочерью из Германии, из плена. А я говорю маме: « К газу ведут". В лагере я привыкла к тому, что к дымящимся трубам крематория гнали толпы стариков и детей. Сколько боли, горечи, страха перед новым, неизведанным, пугающим! Ведь Людмила Михайловна и не подозревала о существовании другой, мирной, жизни. – А как складывалась мирная жизнь? – Перед школой мама устроила меня в детский сад. Я воспринимала воспитательницу только как надзирательницу. Повзрослев, стала интересоваться, что с нами было. Кое-что всплывало из моей детской памяти, кое-что даже из снов отложилось. Мама скрывала от меня правду. – Как же вы узнали, что 4 года были в фашистских концлагерях? – Всё произошло много лет спустя, когда получала паспорт. Знаете, с каким документом я жила? Была у меня справка на бланке, заполненном по-литовски и с гестаповской печатью, что я являюсь "маминым ребенком". И в школу была записана по этой справке. Когда пришла получать паспорт и протянула вместе с заявлением эту бумагу, начальник отделения на меня посмотрел дикими круглыми глазами: «У тебя это откуда? Ты хоть соображаешь, что это такое?»." Это метрика",- отвечаю я.- «Какая же это метрика, когда у тебя тут гестаповская печать стоит?»-говорит мне начальник. Мне сказали, что если я не хочу неприятностей, то должна получить советский документ. А это значит, что нужно найти людей, которые бы засвидетельствовали мое рождение. Нашлась мамина подруга по лагерю — Корнюхина, с которой мама прошла и Димитравас, и Майданек, и Освенцим. Нашли еще двух свидетельниц. И через год я получила свидетельство о рождении. А год жила совсем без документов. – Паспорт тогда вы так и не получили? – Тут опять целая история. Чтобы получить паспорт, мне выдали справку о том, что я, находясь в фашистских концлагерях, противоправных действий против государства не совершала.  – Какие противоправные действия? Ведь вы были совсем маленькой! – Никого это не волновало. Время было такое. – Людмила Михайловна, вы рассказывали нам, что, несмотря на такие тяжёлые испытания, вы хорошо учились в школе. Самый любимый вами предмет—литература. А сочинениями, которые вы писали, восхищались не только одноклассники, но и учителя? – Да, помню, когда в 5-м классе сдала на проверку сочинение о лете, Фаина Валентиновна сначала не поверила, что это я сделала сама. Мне было очень обидно. Потом были другие работы, а однажды, классе в 8-м, я принесла Фаине Валентиновне свои стихи. Тут уже она не сомневалась во мне: «Пиши. У тебя есть способности. Возможно, ты станешь журналистом».Я очень обрадовалась такой похвале! – И вы последовали её напутствию? - И да, и нет. Школу закончила блестяще. Писала стихи. Очень хотелось передать в них свою любовь к маме, восхищение её мужеством, рассказать про то, что испытать пришлось, как выжили и как живём. - А журналистом передумали стать? Людмила Михайловна грустно улыбнулась, словно вспоминая те времена, когда это было. – Подала документы в Московский университет на факультет журналистики,- продолжала она. - Поступила. Однако мне сказали, что учиться я не могу, так как была в плену вместе с мамой. Предупредили, чтобы я об отказе никому не рассказывала. Так Людмила Михайловна, тогда ещё Людочка Уютова стала «без вины виноватой». Это были уже хрущевские времена. Долгое время не могла даже маме сказать, боялась. Она все спрашивала: « Почему ты не поступаешь в вуз?» – Вы даже маме не рассказали, что произошло? – Маме особенно говорить нельзя было. Ей очень хотелось, чтобы я получила высшее образование. Тут уж я не смогла больше врать и сказала правду. Маму это очень сильно расстроило, она много плакала и винила себя. В чем? Все искала возможные варианты спасения от немцев, винила себя за то, что упустила какие-то, явно несуществующие возможности уйти от оккупантов. Так и умерла, виня себя, хотя никаких возможностей спасения у нее не было. Людмила Уютова стала работать на галантерейной фабрике, затем на заводе имени Масленникова. Вышла замуж, родила сына и дочь. В 1966 году Людмила Михайловна окончила техническое училище и получила специальность чертежника-конструктора. Работала в проектно-конструкторском бюро «Росавтотранс». Благодаря незаурядным способностям, упорству и труду она прошла длинный путь по служебной лестнице от простой копировальщицы до ведущего инженера-проектировщика. Имеет авторское свидетельство по очистным сооружениям. – А как же стихи? – Я стала писать стихи. Понимаю, что им далеко до совершенства, но они стучат во мне и просятся на волю. На многих из них отпечаток того страшного времени. И тут произошло чудо. Женщина со скорбным лицо стала читать стихи... Лицо ее преобразилось: уже не казалось таким грустным, как раньше, когда она рассказывала о своей жизни. Каждая складочка жила и дышала. И в голосе слышалось самое неподдельное волнение. – Пожалуй, сейчас в нашей школе нет ни одного ученика, который не знал бы ваших стихов, Людмила Михайловна. Их читают во время «Музейных встреч», на «Вечерах поэзии» и в «Литературных гостиных», исследуют художественные особенности в олимпиадных творческих работах. – Я рада, что мои стихи нравятся вам. Пишу их прежде всего для себя. Мне они так же естественны и необходимы, как вдох человека, не сделав которого можно попросту задохнуться от переизбытка внутренней энергии и переживаний собственного сердца. – А пережитого было не мало. Наверное, поэтому у вас так много стихов о войне? – Да. Эхо войны звучит в стихах о малолетних узниках концлагерей: «Смерть в концлагере под Люблино...» (1957), «В Россию журавли летели» (1957), «Возвращение» (1960), «Баллада о маленьком узнике концлагеря Димитравас Юре Садовникове» (1983), «Боль людская – Радогощь...» (1989), «Сердце стучит...» (1991), «Память сердца» (1994), «Аве Мария» (1996). – Читая ваши стихи, Людмила Михайловна, мы понимаем: это исповедь сердца, исповедь правдивая и трагичная. Вы настолько полно отображает страшную картину, что нельзя без волнения читать об этом. Невольно ощущаешь себя среди них, узников концлагеря. – Это был настоящий ад.Как-то во время работы женщины нашли в канаве раненого русского радиста. Фашисты схватили его и на следующее утро четвертовали на глазах у детей. Матери как могли старались закрыть глаза детям, чтобы они не видели этого ужаса! Там были дети и поменьше меня. Я не знаю, как они пережили такое, но даже потом, когда я вспоминала об этом уже взрослой, леденела от ужаса. Вел радист себя мужественно, бесстрашно. Обращаясь к нам, крикнул перед смертью: «Женщины, не плачьте! Наши близко. Они отомстят. И за меня, и за вас.» – Спустя много лет вы посвятили ему эти строки: Впервые против всяких правил Был вынужден палач признать: – O, Main gott! О, боже правый! Так может только русский умирать! – Какие ещё стихи у вас биографичны, Людмила Михайловна? – И стихотворение «Аве Мария» основано на документальных фактах. «...В 1943 году в Праге были расстреляны старый органист и его восьмилетний внук за то, что прятали беглого узника из концлагеря. Перед расстрелом их заставили исполнить «Аве Мария»: Малыш пел высоким голосом так чисто: «Аве Мария!» «Ужас застыл в душе»... Мы читаем «Боль людская – Радогощь...» и слышим грустный голос Людмилы Михайловны: – При отступлении фашисты взорвали детский концлагерь Радогощь в городе Лодзи (Польша) вместе с детьми. Случайно остался жив только один ребенок. Сход жителей местечка Радогощь решил построить на этом месте школу и разбить детский парк. В центре парка стоит обелиск «Разорванное сердце матери», а на мраморной плите начертано: «ОТНЯТА У ВАС ЖИЗНЬ. СЕГОДНЯ МЫ МОЖЕМ ДАТЬ ВАМ ТОЛЬКО ПАМЯТЬ…»: Свое разбитое сердце  Обелиск "Разорванное сердце матери" Чья-то мать отдала… И стало оно гранитным, А сквозь него навсегда Уходит ребенок убитый В вечность … и в никуда... Людмила Михайловна продолжает свой рассказ: – Говорить о детях – это говорить и о наших Матерях. Это они, наши кормилицы, наши заступницы и великомученицы, согревали нас своей любовью, закрывали грудью, когда настигала смертельная опасность. – Людмила Михайловна, невозможно без волнения читать и ваше посвящение «Нашим матерям» (2001): Скорбные лица – как богоматери, А в глазах затаилась боль; Это наши святые матери, Заслонившие нас собой. Это матери нас сохранившие, Виноватые без вины... Мы понимаем, почему ваши мамы считали себя виноватыми перед вами: они хотели защитить вас, но как это сделать в том аду, в котором вы находились… – Это, действительно, был ад. – Читая ваши стихи, Людмила Михайловна, о русских матерях, понимаешь, где истоки той силы, что помогла выстоять и не сломиться нашему народу. Я помню, где четыре года были, Хоть и была еще мала. Я помню все, что многие забыли: Мне мама память сердца отдала. Людмила Михайловна Голодяевская сейчас на пенсии. Она является председателем городского отделения Самарской региональной общественной организации бывших малолетних узников фашистских концлагерей, ведет большую работу по оказанию помощи, как она говорит, «нашим людям»: разыскивает документы, по которым когда-то угнанные в Германию дети сегодня смогли бы получить статус малолетних узников и компенсацию от фонда «Взаимопонимание и примирение». Старается, насколько возможно, содействовать материальной и моральной поддержке ветеранов. Проводит экскурсии в музее «Непокорённые», где частые посетители дети. Иному, испытавшему подобное, часто только спокойствия и недостает, своей судьбы искалеченной жаль, а тут еще в чужой разбираться... Людмила Михайловна не жалуется, у нее еще остается время и на стихи. Она поверяет им все: страшные воспоминания о военном детстве в концлагере, заветные мечты юности, размышления о настоящем и будущем. В чем их особенность? Людмила Михайловна Голодяевская пишет от имени детей, которых удушали газом в душегубках и газовых камерах. От имени детей, которых бросали живыми в горящие печи крематориев. Дети войны не могут забыть преступлений фашизма. Душа, сознание – всё пропитано пережитым. Низкий ей поклон за выстраданное детство, за то, что она выжила. Несмотря на жестокие испытания, состоялась, как личность. Её жизнь - это пример стойкости и мужества. И как воспоминание о встрече с ЧЕЛОВЕКОМ-ЛЕГЕНДОЙ - стихотворение "Распятое детство", которое Людмила Михайловна Голодяевская подарила нам, детям ХХI века, чтобы мы помнили: это не должно никогда повториться.  В музее "Непокорённые" Мы пришли из распятого детства, Где погибли отец или мать. И досталась нам память в наследство, Чтобы внукам её передать. Мы пришли из бараков Освенцима, Где в печах нас сжигали живьём. До сих пор никому и не верится, Что вернулись и даже живём… Что вернулись, учились, любили. Что страдали за чьи-то грехи… Мы пришли из распятого детства. Но ценили семью, мир и труд. Что оставим мы внукам в наследство, Наши дети пускай сберегут. Л.М.Голодяевская Журналист: Чудина Алёна Фотограф: Вашурина Дарья Веб-мастер: Лосев Богдан Дизайнер: Иванов Сергей |
